Второй день Недели науки «Маска – это Я» посвящен теме «Маска в театре, кино, музыке».  «Маска нужна актеру, чтобы спрятать себя – человека… и маска нужна актеру, чтобы приблизиться к персонажу, которого он играет или изображает», — пишет в своей работе «О маске. Тезисы режиссера о ремесле актера» заслуженный деятель искусств Украины, театральный режиссер Андрей Жолдак, кстати, получивший Премию «Золотая маска» в номинации «Драма/Работа режиссёра».  Было бы несправедливым  не вспомнить  в этот день  хорошо известное поклонникам искусства  произведение «Маска и душа», принадлежащее  перу кумира миллионов поклонников, знаменитого оперного певца, мастера сценического перевоплощения, Федора Ивановича Шаляпина. В фонде Отдела искусств библиотеки есть целая полка книг о Федоре Ивановиче, его мемуары, воспоминания современников. В автобиографии, изданной в  тридцатых годах прошлого столетия,  великий артист простым языком описывает сложные перипетии своей бурной жизни и творческого пути, связанного с широким кругом прекрасных музыкантов, художников, артистов, деятелей науки:  С. Рахманиновым, Н.Римским-Корсаковым, М.Горьким, Л.Толстым, И.Левитаном, В.Васнецовым, Б.Кустодиевым, В.Стасовым, С.Мамонтовым, В.Ключевским и многими другими. Большую часть  мемуаров занимают размышления об искусстве, культуре, актерском мастерстве, трактовка сценических персонажей.

Яркой иллюстрацией взгляда артиста на создание сценического образа служит двадцать восьмая глава, в которой  артист описывает случай, произошедший в  Кишиневе.  Приведем ее с существенными  сокращениями:  «Сценический образ правдив и хорош в той мере, в какой он убеждает публику.  Убедить публику — значит, в сущности, хорошо ее обмануть, вернее, создать в ней такое настроение, при котором она сама охотно поддается обману, сживается с вымыслом и переживает его как некую высшую правду.   Конечно, актеру надо прежде всего самому быть убежденным в том, что он хочет внушить публике. Если герой на сцене, например, плачет, то актер-певец свою впечатлительность, свою собственную слезу должен спрятать — они персонажу, может быть, вовсе не подойдут.  

 Для иллюстрации моей мысли приведу пример из практики. Когда-то в юности во время моих гастролей на юге России я очутился однажды в Кишиневе и в свободный вечер пошел послушать в местном театре оперу Леонкавалло «Паяцы». Опера шла ни шатко, ни валко, в зале было скучновато. Но вот тенор запел знаменитую арию Паяца, и зал странно оживился: тенор стал драматически плакать на сцене, а в публике начался смешок. Чем больше тенор разыгрывал драму, чем более он плакал над словами «смейся, паяц, над разбитой любовью!», тем больше публика хохотала. Было очень смешно и мне. Я кусал губы, сдерживался что было силы, но всем моим нутром трясся от смеха. Я бы, вероятно, остался при мнении, что это бездарный человек, не умеет, смешно жестикулирует — и нам смешно… Но вот кончился акт, публика отправилась хохотать в фойе, а я пошел за кулисы. Тенора я знал мало, но был с ним знаком. Проходя мимо его уборной, я решил зайти поздороваться. И что я увидел? Всхлипывая еще от пережитого им на сцене, он со слезами, текущими по щекам, насилу произнес:  Здр… здравствуйте.   — Что с вами? — испугался я. — Вы нездоровы?   — Нет… я здоров,  — А что же вы плачете?   — Да вот не могу удержать слезы. Всякий раз, когда я переживаю на сцене сильное драматическое положение, я не могу удержаться от слез, я плачу. Так мне жалко бедного паяца.   Мне стало ясно, в чем дело.

       Этот, может быть, не совсем уж бездарный певец губил свою роль просто тем, что плакал над разбитой любовью не слезами паяца, а собственными слезами чересчур чувствительного человека… Это выходило смешно, потому что слезы тенора никому не интересны…    Пример этот резкий, но он поучителен. Крайнее нарушение художественной меры вызвало в театре крайнюю реакцию — смех. Менее резкое нарушение меры вызвало бы, вероятно, меньшую реакцию — улыбки. Уклонение от меры в обратном направлении вызвало бы обратную же реакцию.  Идеальное соответствие средств выражения художественной цели — единственное условие, при котором может быть создан гармонически-устойчивый образ, живущий своей собственной жизнью, — правда, через актера, но независимо от него. Через актера-творца, независимо от актера-человека.

Для того, чтобы создать верный сценический образ певцу было необходимо  надевать актерские маски, о которых он рассказывает в книге своих воспоминаний.  «Кроме сценических масок, у Шаляпина существовала еще одна — маска человека, благополучного во всех отношениях, баловня судьбы. Таким воспринимала его Европа после эмиграции певца из России. И лишь в воспоминаниях, впервые вышедших в Париже в 1932 году, он написал о горьком хлебе изгнанника, о тоске по Родине, о своей душе, которую не удосужились понять слишком многие…», — сказано в одной из рецензии на эту замечательно интересную книгу…

М.Щ.